Ваш любимый стих

Асадова люблю, душевные, тёплые стихи.

Сергей Есенин
ПЕСНЬ О СОБАКЕ

Утром в ржаном закуте,
Где златятся рогожи в ряд,
Семерых ощенила сука,
Рыжих семерых щенят.
До вечера она их ласкала,
Причесывая языком,
И струился снежок подталый
Под теплым ее животом.
А вечером, когда куры
Обсиживают шесток,
Вышел хозяин хмурый,
Семерых всех поклал в мешок.
По сугробам она бежала,
Поспевая за ним бежать...
И так долго, долго дрожала
Воды незамерзшей гладь.
А когда чуть плелась обратно,
Слизывая пот с боков,
Показался ей месяц над хатой
Одним из ее щенков.
В синюю высь звонко
Глядела она, скуля,
А месяц скользил тонкий
И скрылся за холм в полях.
И глухо, как от подачки,
Когда бросят ей камень в смех,
Покатились глаза собачьи
Золотыми звездами в снег.
[1915]

Михаил Лермонтов
НИЩИЙ

У врат обители святой
Стоял просящий подаянья
Бедняк иссохший, чуть живой
От глада, жажды и страданья.
Куска лишь хлеба он просил,
И взор являл живую муку,
И кто-то камень положил
В его протянутую руку.
Так я молил твоей любви
С слезами горькими, с тоскою;
Так чувства лучшие мои
Обмануты навек тобою!

Александр Блок

Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам, — плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

Аноним 817: А давайте покидаем любимых стихов?) Чего-нибудь такого, душещипательного)

Френсису несколько лет за двадцать,
он симпатичен и вечно пьян.
Любит с иголочки одеваться,
жаждет уехать за океан.
Френсис не знает ни в чем границы:
девочки, покер и алкоголь…
Френсис оказывается в больнице: недомоганье, одышка, боль.
Доктор оценивает цвет кожи, меряет пульс на запястье руки, слушает легкие, сердце тоже, смотрит на ногти и на белки.
Доктор вздыхает: «Какая жалость!»
Френсису ясно, он не дурак, в общем, недолго ему осталось — там то ли сифилис, то ли рак.
Месяца три, может, пять — не боле.
Если на море — возможно, шесть.
Скоро придется ему от боли что-нибудь вкалывать или есть.
Френсис кивает, берет бумажку с мелко расписанною бедой.
Доктор за дверью вздыхает тяжко — жаль пациента, такой молодой!

Вот и начало житейской драме.
Лишь заплатив за визит врачу, Френсис с улыбкой приходит к маме:
«Мама, я мир увидать хочу. Лоск городской надоел мне слишком, мне бы в Камбоджу, Вьетнам, Непал… Мам, ты же помнишь, еще мальчишкой о путешествиях я мечтал».
Мама седая, вздохнув украдкой, смотрит на Френсиса сквозь лорнет:
«Милый, конечно же, все в порядке, ну, поезжай, почему бы нет! Я ежедневно молиться буду, Френсис, сынок ненаглядный мой, не забывай мне писать оттуда, и возвращайся скорей домой».

Дав обещание старой маме письма писать много-много лет, Френсис берет саквояж с вещами и на корабль берет билет.
Матушка пусть не узнает горя, думает Френсис, на борт взойдя.
Время уходит.
Корабль в море, над головой пелена дождя.
За океаном — навеки лето.
Чтоб избежать суеты мирской, Френсис себе дом снимает где-то, где шум прибоя и бриз морской.
Вот, вытирая виски от влаги, сев на веранде за стол-бюро, он достает чистый лист бумаги, также чернильницу и перо. Приступы боли скрутили снова. Ночью, видать, не заснет совсем.
«Матушка, здравствуй. Жива? Здорова? Я как обычно — доволен всем».
Ночью от боли и впрямь не спится. Френсис, накинув халат, встает, снова пьет воду — и пишет письма, пишет на множество лет вперед.
Про путешествия, горы, страны, встречи, разлуки и города, вкус молока, аромат шафрана…
Просто и весело.
Как всегда.
Матушка, письма читая, плачет, слезы по белым текут листам:
«Френсис, родной, мой любимый мальчик, как хорошо, что ты счастлив там».
Он от инъекций давно зависим, адская боль — покидать постель.
Но ежедневно — по десять писем, десять историй на пять недель.
Почерк неровный — от боли жуткой: «Мама, прости, нас трясет в пути!». Письма заканчивать нужно шуткой:
«Я здесь женился опять почти»!
На берегу океана волны ловят текущий с небес муссон.
Френсису больше не будет больно, Френсис глядит свой последний сон, в саван укутан, обряжен в робу.
Пахнет сандал за его спиной.
Местный священник читает гробу тихо напутствие в мир иной.
Смуглый слуга-азиат по средам, также по пятницам в два часа носит на почту конверты с бредом, сотни рассказов от мертвеца.
А через год — никуда не деться, старость не радость, как говорят, мать умерла — прихватило сердце.
Годы идут.
Много лет подряд письма плывут из-за океана, словно надежда еще жива.
В сумке несет почтальон исправно
от никого никому слова.
(с)

Очень нравятся детские стихи Саши Черного. Они какие-то все со светлой грустью.

Больная кукла

У бедной куколки грипп:
В правом плечике скрип,
Расклеились букли, –
Что дать моей кукле?
Ромашки
Из маминой чашки?
Не пьет…
Все обратно течет.
Собачьей серы
В ложке мадеры?
Опять выливается.
Прямо сердце мое разрывается!
Всыплю сквозь дырку в висок
Сухой порошок:
Хинин –
Аспирин –
Антикуклин…
И заткну ей ваткой.
А вдруг у нее лихорадка?
Где наш термометр?
Заперт в буфете.
Поставлю барометр…
Зажмурь реснички.
«Жил-был дед и корова»…
Спи, грипповая птичка!
Завтра будешь здорова.

1931

И скучно, и грустно, и некому руку подать
Лермонтов форева

Девочке три, она едет у папы на шее.
Сверху всё видно совсем по-другому, чем снизу.
Папа не верит, что скоро она повзрослеет.
Папа готов воплощать в жизнь любые капризы...

Девочке шесть, на коленках у папы удобно.
Он подарил ей щенка и большую конфету.
Папа колючий, как ёж, и как мишка, огромный.
Папа умеет и знает вообще всё на свете...

Девочке десять, и ей захотелось помаду.
Спёрла у мамы, накрасила розовым губы.
Папа ругался, кричал, что так делать не надо.
Папа умеет бывать и сердитым, и грубым...

Девочке скоро пятнадцать, она повзрослела.
В сумочке пачка «эссе» в потаённом кармане.
Папа вчера предложил покататься на шее.
Девочка фыркнула: "Ты же не выдержишь, старый"...

Девочка курит в окно и отрезала чёлку.
Девочка хочет тату и в Египет с подружкой.
Папа зачем-то достал новогоднюю ёлку.
Девочке это давно совершенно не нужно...

Девочке двадцать, она ночевала не дома.
Папа звонил раз пятьсот или может быть больше.
Девочка не подходила всю ночь к телефону.
Папа не спал ни минуты сегодняшней ночью...

Утром приехала, папа кричал и ругался.
Девочка злилась в ответ и кидалась вещами.
Девочка взрослая, так говорит её паспорт.
Девочка может бывать, где захочет, ночами...

Девочка замужем, видится с папой нечасто.
Папа седой, подарил ей большую конфету.
Папа сегодня немножечко плакал от счастья:
Дочка сказала, что он превращается в деда...

Девочке тридцать, ей хочется к папе на шею.
Хочется ёлку, конфету и розовый бантик.
Девочка видит, как мама и папа стареют.
В книжке хранит от конфеты разглаженный фантик...

Девочка очень устала и плачет ночами.
Папа звонит каждый день, беспокоясь о внучке.
Девочка хочет хоть на день вернуться в начало,
Девочка хочет домой, хочет к папе на ручки...

Девочка-женщина с красной помадой и лаком.
Девочка любит коньяк и смотреть мелодрамы.
Папа звонил, и по-старчески жалобно плакал.
В ночь увезли на карете в больницу их маму.

Мама поправилась, девочка ходит по кухне.
Пахнет лекарствами и чем-то приторно сладким.
Девочка знает, что всё обязательно рухнет.
Девочке хочется взять, и сбежать без оглядки
В мир, где умеют назад поворачивать время.
Где исполняются влёт все мечты и капризы.
Где она едет, как в детстве, у папы на шее,
И ей всё видно совсем по-другому, чем снизу...

(с)

Сергей Есенин
Собаке Качалова
Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую, бесшумную погоду.
Дай, Джим, на счастье лапу мне.
Пожалуйста, голубчик, не лижись.
Пойми со мной хоть самое простое.
Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,
Не знаешь ты, что жить на свете стоит.
Хозяин твой и мил и знаменит,
И у него гостей бывает в доме много,
И каждый, улыбаясь, норовит
Тебя по шерсти бархатной потрогать.
Ты по-собачьи дьявольски красив,
С такою милою доверчивой приятцей.
И, никого ни капли не спросив,
Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.
Мой милый Джим, среди твоих гостей
Так много всяких и невсяких было.
Но та, что всех безмолвней и грустней,
Сюда случайно вдруг не заходила?
Она придет, даю тебе поруку.
И без меня, в ее уставясь взгляд,
Ты за меня лизни ей нежно руку
За все, в чем был и не был виноват.
[1925]

Лагерта:

очень

Пусть кому-то меня не понять
(а иные, быть может, осудят...),
Не желая на возраст пенять,
Не считаю года - будь, что будет!

Всем и вся, признаюсь, вопреки,
Осень жизни, как нечто святое,
Приняла с чьей - то лёгкой руки,
Как судьбу принимают, порою...

Не считаю, поверьте, года,
И, тем более, их не скрываю!
Все, что есть, все - мои... Не беда,
Что они сединой накрывают...

Не считаю года... Ни к чему...
Вечность душ не подвластна пределу...
Просто радуюсь! Просто живу!
Так решила я... Так захотела !

Л.Рубальская

Цветаева.

Уж сколько их упало в эту бездну, Разверстую вдали! Настанет день, когда и я исчезну С поверхности земли.
Застынет всё, что пело и боролось, Сияло и рвалось. И зелень глаз моих, и нежный голос, И золото волос.
И будет жизнь с её насущным хлебом, С забывчивостью дня. И будет всё — как будто бы под небом И не было меня!
Изменчивой, как дети, в каждой мине, И так недолго злой, Любившей час, когда дрова в камине Становятся золой.
Виолончель и кавалькады в чаще, И колокол в селе… — Меня, такой живой и настоящей На ласковой земле!
К вам всем — что мне, ни в чём не знавшей меры, Чужие и свои?! Я обращаюсь с требованьем веры И с просьбой о любви.
И день и ночь, и письменно и устно: За правду да и нет, За то, что мне так часто — слишком грустно И только двадцать лет,
За то, что мне — прямая неизбежность — Прощение обид, За всю мою безудержную нежность И слишком гордый вид, За быстроту стремительных событий, За правду, за игру…
— Послушайте!
— Ещё меня любите За то, что я умру...

Есть вероятность, что с возрастом не взрослеют
дети, которых забыли позвать домой.
Так и идут мимо лавочек с бакалеей,
мимо развалов с копеечной хохломой.
Тащат гитары, кидают в фонтан монетки,
спят на траве, завернувшись в прожженный плед.
Девочки в теле, седые десятилетки,
юнги — пиратам всегда по пятнадцать лет.

Им не нужны пьедесталы, награды, гранты.
Им, собирая цепочку цветочных фраз,
делать бы стойку на уличных музыкантов.
Что-то знакомое, слышали триста раз.
Что-то веселое, как налетевший ветер,
где-то в степи между Римом и Бугульмой.
Не разбираются в картах большие дети,
дети, которых забыли позвать домой.

Просто забыли. Есть шанс обрасти квартирой.
Но, даже сидя в квартирах, они идут.
Проданы идолы, сбиты ориентиры,
был конец света, не вспомнить, в каком году.
Только они, по кирпичной дороге к раю,
в той же джинсе продолжают нехитрый путь.
Но не взрослеют, а значит, не умирают.
Как умереть, если небо шепнуло — будь.

Гладят бродячих котов, выбирают рейсы,
пахнут костром, волшебством и кофейной тьмой.
Так и уходят в закат по трамвайным рельсам дети,
которых забыли позвать домой.
Пыльный асфальт, городских новостроек дженга,
сшита реальность стежками плохих портних.
Всё-таки ты приглядись к себе хорошенько.
Может, приятель, ты тоже один из них.
(с) Наталья Захарцева